Велижское дело — одно из наиболее известных в России ложных обвинений евреев в ритуальных убийствах. Возникло в мае 1823 года и завершилось в январе 1835 года.
К этому времени в связи с многочисленными неподтверждёнными обвинениями против евреев император Александр I 6 марта 1817 года распорядился не возбуждать обвинений против евреев в ритуальных убийствах.
Тем не менее, по навету власти арестовали более 40 велижских евреев, которые провели в тюрьме 9 лет, четверо из них умерли в заключении.
Обвинение активно поддерживал генерал-губернатор князь Николай Хованский. Решающую роль в разоблачении кровавого навета сыграл председатель департамента гражданских и духовных дел Государственного совета граф Николай Мордвинов.
Предыстория 28 февраля 1817 года император Александр I по итогам «Гродненского дела» издал распоряжение, запрещающее возводить на евреев кровавый навет.
В 1822 году живописец Александр Орловский по заказу католиков Велижа написал картину «Жиды, выцеживающие кровь из тела замученного ребёнка». Одному из изображённых им евреев Орловский придал портретное сходство с известным жителем Ленчицы. Картина была выставлена на фасаде местной церкви. По жалобе евреев власти сняли картину, однако в марте 1823 года Орловский написал ещё один вариант того же сюжета и вновь изобразил на нём ленчицких евреев, включая раввина. На этот раз из-за протестов местных христиан картину снять не удалось.
Обвинение Через несколько недель после истории с картиной, в первый день христианской пасхи 22 апреля 1823 года в Велиже y Агафьи Ивановой исчез трёхлетний сын Фёдор; спустя несколько дней он был найден за городом мёртвым, он был заколот. Вот как описывается найденный труп мальчика в сборнике «Разыскание об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их»:
«По всему телу были накожные ссадины, будто кожу сильно чем-нибудь терли; ногти были острижены вплоть до тела; по всему телу множество небольших ран, будто проткнутых гвоздём; синие, затекшие кровью ноги доказывали, что под коленами положена была крепкая повязка; нос и губы приплюснуты, также от бывшей повязки, которая оставила даже багровый знак на затылке, от узла; а, наконец, над мальчиком произведено было еврейское обрезание».
После обнаружения тела пошли слухи, что Фёдора убили евреи. Мать ребёнка заявила следователям, что пьяная нищая проститутка Марья Терентьева и «больная девка» Еремеева с помощью гадания сообщили ей до нахождения тела, что сын находится «в доме еврейки Мирки». Отец и тётка погибшего также высказали подозрения в отношении евреев.
Этих заявлений оказалось достаточно, чтобы направить следствие исключительно против евреев, причём не конкретных подозреваемых, а еврейской общины в целом.
Местное следствие Был произведён безрезультатный обыск в доме престарелой Мирки Аронсон и её семьи. В состав семьи входили дочь Славка с мужем, Шмеркой Берлиным, сын последних Гирша с женой Шифрой и их дочь Лайка жена Янкеля-Гирша Аронсона. Затем Терентьева показала, что видела, как мальчика Фёдора вела за руку Ханна Цетлин, содержательница шинка; последняя была женой ратмана городского магистрата, зажиточного коммерсанта, занимавшего почётный пост погребального старосты. Хотя христианки-соседки отрицали, что кто-либо из евреев вёл ребёнка, полиция поверила именно Терентьевой, и под подозрение попал сам Цетлин. К ответственности были привлечены также приехавшие незадолго в Велиж к Берлину некий Иосель Гликман и его 15-летний спутник.
Следствие велось с нарушением прав еврейского населения; вопреки закону, к следственному производству не был допущен еврейский представитель. Важной уликой являлись следы брички, подъезжавшей к месту, где лежал труп, а так как в день, когда тело было обнаружено, в город приехал ксёндз Серафимович, евреи настояли, чтобы его бричку обследовали. Это вызвало сильное возмущение христиан, а Серафимович счёл обследование брички «для себя и всего христианского духовенства крайне обидным».
15 декабря 1823 года полиция представила следственный материал городовому магистрату, который совместно с поветовым судом должен был расследовать дело ο всех упомянутых евреях и солдатке Терентьевой. В это время, под надуманным предлогом второй еврей, заседавший в магистрате, был также отстранён от обсуждения, и еврейская община снова осталась без защитника. В отсутствие улик суд не смог осудить обвиняемых; он освободил Берлиных от «суждения и взыскания», a Ханна Цетлин и Гликман были оставлены в «сильном подозрении», причём последний был арестован впредь до рассмотрения дела в высшей инстанции.
Местный суд, вопреки распоряжению императора от 6 марта 1817 года не возбуждать обвинений против евреев в ритуальных убийствах, заявил в своей резолюции: «Как христианам к убийству его (ребенка) никаких поводов не было, тем паче, что сей мальчик денег не имел, то и полагать надобно, что сделано таковое из недоброжелательства к христианам евреями, и таковое умерщвление мальчика необыкновенным образом отнесть следует на евреев; токмо кто именно причиною — не дойдено, a потому смерть его… предать воле Божией, умерщвление же оставить в сомнении на евреев».
Однако 1-й департамент Витебского главного суда, опираясь на юридические требования, 22 ноября 1824 года постановил оставить привлеченных евреев «без всякого подозрения» и приговорил лишь Терентьеву «за блудное житие» к церковному покаянию. Вместе с тем, суд предписал вновь расследовать дело об убийстве Фёдора. Но и при повторном следствии убийца найден не был, и дело было прекращено.
Расследование Страхова и Хованского Тем не менее, информация о событиях в Велиже дошла до столицы и до самого императора Александра I. Эта тема по указанию императора обсуждалась генерал-губернатором князем Николаем Хованским и начальником Главного штаба Дибичем.
Осенью 1825 года при проезде императора через Велиж Терентьева, назвавшая себя солдаткой-вдовой, подала жалобу, что её сын (хотя погибший не был её сыном) умерщвлён евреями и что её просьбы не только не удовлетворены, но она ещё была в заключении. Император, как будто забыв собственное указание относительно ритуальных убийств, распорядился заново расследовать дело и уведомить его о результатах.
Хованский поручил произвести следствие чиновнику для особых поручений при генерал-губернаторе — надворному советнику Страхову. Вместо расследования Страхов занялся фальсификацией дела.
Прежде всего он арестовал Терентьеву, чтобы всецело подчинить её своему влиянию. 19 ноября она поступила в тюрьму, a 22-го заявила, что сама совместно с солдаткой Авдотьей Максимовой, в течение 19 лет служившей y Цетлиных, принимала участие в убийстве, организованном евреями. Она рассказала потрясающие подробности ο том, как евреи источили y ребёнка кровь, и в конце, не зная или забыв, что ребёнок был найден в лесу, сообщила, что они с Максимовой бросили его с камнем в воду.
Максимова и её дочь Желнова были арестованы. Показания Максимовой также носили характер фантасмагории, но все это было не то, что говорила Терентьева, и Страхову стоило много труда согласовать в следственной комиссии путём очных ставок фантастические рассказы невежественных женщин, бессильных воспринять то, что им подсказывали. Они и в дальнейшем беспрестанно противоречили самим себе и друг другу, нагромождая все новые страшные подробности. Они оговорили и прислугу Мирки Аронсон, Прасковью Козловскую, но последняя отрицала все. Чтобы вызвать к себе доверие женщин, Страхов счёл необходимым «хорошее с преступницами обращение, порядочное продовольствие… часто посылая в церковь для слушания божественной литургии и священническими увещеваниями возбуждая в них чувство раскаяния». И тогда сытые, праздные женщины стали ещё более фантазировать, одна дополняя другую. Ясно было, что каждую из них своевременно осведомляли ο том, что говорила другая. Начались аресты среди евреев. 8 апреля 1826 года первыми были посажены в тюрьму 50-летняя Ханна Цетлин и 54-летняя Славка Берлин. Затем постепенно последовали свыше сорока других евреев, среди коих все члены семейств Цетлиных и Берлиных. Позже, по другим процессам, связанным с Велижским делом, были арестованы ещё многие другие лица.
Евреи знали, что важную роль в распространении навета сыграли учитель Петрица и сапожник Азадкевич, который уже был осуждён и наказан за разные преступления. При первом известии ο найденном трупе ребёнка Петрица «выпустил в народ» книгу, говорившую об употреблении евреями христианской крови, a Азадкевич провогласил, что Фёдор убит евреями; когда же начали арестовывать евреев, он усилил свою агитацию. Евреи обращались к властям с просьбами об обуздании Азадкевича, но никто не обратил внимания на ходатайства. Страхов доносил обо всем, что узнавал, Хованскому, который в свою очередь сообщал это в Петербург. Между тем арестованные евреи упорно отрицали свою вину на допросах и очных ставках, на которых доносчицы оскорбляли их. Тогда, чтобы лишить показания евреев всякой силы, Страхов постарался убедить князя Хованского, что обвинение в ритуальных преступлениях может быть предъявлено всем евреям.
16 августа 1826 года Хованский представил в докладе новому императору Николаю I велижское событие как преступление, содеянное евреями по требованию религии. Николай, ознакомившись с докладом, приказал: «…так как оное происшествие доказывает, что жиды оказываемою им терпимостью их веры употребляют во зло, то в страх и пример другим жидовские школы в Велиже запечатать впредь до повеления, не дозволяя служить ни в самых сих школах, ни при них».
Вместе с тем император повелел «непременно доследовать» событие. Этот успех ободрил Страхова и Хованского, и они продолжили расследование, в котором хотели во что бы то ни стало найти улики ритуального навета. По указанию Страхова Хованский обратился к министру внутренних дел с просьбой истребовать акты аналогичного Ленчицкого процесса 1639 года. Это было нужно чтобы Страхов убедил евреев сознаться, воздействовуя на них «доказательствами, решением подобного дела утверждёнными, что злодеяния сего рода им обыкновенны». С целью добиться признания, арестованных стали подвергать физическому воздействию, но те упорно отрицали свою вину, a доносчицы даже решились заявить, будто евреи обратили их в свою веру. Жалобы родственников заключённых дошли до государя, и в марте 1827 года он распорядился дать без малейшего отлагательства законный ход следственному делу, ввиду чего оно должно было поступить в надлежащее судебное учреждение.
Вмешательство Сената Одновременно, усомнившись в беспристрастности следственной комиссии (в Петербурге за велижцев хлопотал муж сестры Славки, Гирша Брауда), государь приказал дать заключённым возможность представить Сенату жалобы на «пристрастия» и, потребовав, чтобы прокурор следил за ходом дела, напомнил ο необходимости придерживаться вышеупомянутого высочайшего повеления 1817 года. Кроме того, государь приказал, чтобы приговор не был приведён в исполнение до представления его ему через Сенат. Однако Страхов с опорой на поддержку Хованского ничего в расследовании не менял.
Тогда евреи обратились к графу Николаю Мордвинову, который занимал пост председателя департамента гражданских и духовных дел Государственного совета. Ему подробно рассказали обо всем, сообщили ему, между прочим, ο трагической кончине в тюрьме закованного в кандалы 13-летнего Янкеля Аронсона. Эта записка в копии, без подписи жалобщиков, была доставлена государю, и вследствие положенной на ней резолюции «послать Ф. А. для смотрения за порядком следствия и донесть, что откроет», в Велиж прибыл флигель-адъютант полковник Павел Шкурин. Но уже спустя несколько дней стало ясно, что он подпал под влияние Страхова.