Дело Верещагина и Мешкова — судебный процесс во время Отечественной войны 1812 года и внесудебная расправа над сыном купца второй гильдии Верещагиным Михаилом Николаевичем (профессиональным переводчиком, знавшим три иностранных языка) и губернским секретарём Мешковым Петром Алексеевичем. Состав преступления заключался в том, что Верещагин перевёл речи императора Наполеона к князьям Рейнского Союза и к королю Прусскому в Дрезден из иностранных газет («Journal du Département des Bouches de l’Elbe, oder: Staats- und gelehrte Zeitung des Hamburgischen unparteyischen Correspondenten»), не пропущенных цензурой к распространению на территории Российской империи, а его соучастник — переписал эти переводы. Скоропалительный характер расследования, несоответствие установленной меры вины подозреваемого Верещагина жесточайшей мере наказания этого преступления от имени государства, наложенной единолично графом Ростопчиным, — всё это вызывало споры и осуждения не только со стороны императора России Александра I, но и историков на протяжении всего XIX столетия. Юридически данная коллизия в судебной практике Российской империи разрешена не была, и официального осуждения (то есть юридической реабилитации Верещагина) не проводилось. Советская юриспруденция данный факт из-за идеологических причин также не рассматривала.
Содержание речи и писем Содержание текстов прокламаций приведено в статье о М. Н. Верещагине. После того, как эти тексты были обнаружены полицией в списках у некоторых жителей Москвы, по указанию Военного Губернатора, управлявшего гражданской частью в Москве и её Губернии, генерала от инфантерии и обер-камергера графа Ростопчина, были приняты меры по розыску автора этих сочинений. Благодаря усилиям квартального надзирателя А. П. Спиридонова, получившего в качестве награды золотые часы, Верещагин был арестован.
Следствие 26 июня Егор Александрович Дурасов провёл первый допрос. Выяснилось, что в деле замешан почт-директор Фёдор Петрович Ключарёв (Ключарёв был из обер-офицерских детей, начал службу копиистом в конторе Берг-коллегии, с 1801 года — московский почт-директор, действительный статский советник, масон, дружил с профессором Московского университета И. Г. Шварцем и с Н. И. Новиковым. С 1781 года — Мастер стула в ложе «Святого Моисея», с 1782 года — один из пяти членов директории восьмой провинции (то есть России). Был близок с М. М. Сперанским, общался с Н. М. Карамзиным и И. И. Дмитриевым, дружил с А. Б. Болотовым). На допросе у Дурасова Верещагин письменно показывал, что он, шедши с Лубянки на Кузнецкий мост против французских лавок, поднял печатный лист или газету на немецком языке и перевёл этот текст на русский.
По версии следствия, 17 июня 1812 года Верещагин в своём доме у себя в комнате после обеда, взяв четверть листа бумаги, письменно на память воспроизвёл речь Наполеона и письмо к королю Прусскому в Дрезден. В тот же день Верещагин прочитал тексты своей мачехе, сказав ей при этом: «Вот что пишет злодей француз». В ответ она выразила своё негодование. На другой день утром отец Верещагина прислал к нему девушку Дарью, чтобы получить через неё эти сочинения.
За обедом, на вопрос отца, откуда у него эта речь, Верещагин ответил, что получил её от сына почт-директора Ключарёва. Позже от этого утверждения подследственный отказался, доказывая своё авторство этим документам. Вечером, когда отец Верещагина ушёл по своим делам, Михаил взял листки и отправился в город в кофейную, служившую своего рода салоном для встреч, находившуюся в доме Плотникова и содержал которую турок с русским именем Фёдор Андреев. Встретив там отставного губернского секретаря Мешкова, Верещагин ознакомил его с текстами, сказав при этом, что они переведены из гамбургских газет, которые ему довелось прочитать на почтамте от сына почт-директора Ключарёва. На просьбу Мешкова дать переписать ему этот текст, Верещагин ответил отрицательно, аргументируя тем, что кофейня — не место для переписывания. После этого они отправились на съёмную квартиру губернского секретаря Мешкова. Верещагин отдал речи Мешкову, который тут же их переписал. После ухода Верещагина на квартиру пришёл хозяин дома — Савва Васильевич Смирнов, который, в свою очередь, переписал речи Наполеона для себя.
Из показании Мешкова: «Встретившись в кофейной с Верещагиным, он спросил Мешкова, не слышал ли он о каких-либо новостях, на что Мешков ответил отрицательно, тогда Верещагин вынул из бокового кармана своего фрака какую-то бумагу, неизвестно кем написанную на полулисте синей бумаги. Мешков хотел прочесть бумагу, но Верещагин сам стал зачитывать её. Уже на квартире Мешкова на его вопрос, откуда взята эта речь, Верещагин ответил, что перевел её из гамбургских газет, полученных от сына почт-директора почтамта».
Купец Николай Верещагин показывал, что, когда он возвратился домой, то, как обычно, он вошёл в свой кабинет, где жена его, Анна Алексеевна, сказала, что их сын (приходившийся ей пасынком) читал ей при дочери Наталье записку, по его словам, выписанную из немецких газет.
28 июня Дурасов вместе с подследственным Верещагиным посетили московский почтамт, где последний имел беседу наедине с Ф. П. Ключарёвым, который 29 июня написал Ростопчину следующее: …как оклеветан был тут сын мой, Императорского Московского университета студент, будто он знаком с преступником и давал ему гамбургские газеты, от публики удержанные, то по двум сим обстоятельствам не мог я не принять важного для меня участвования и спокойно при г. полицмейстере опровергал и то и другое, основываясь на том, что сын мой далёк по воспитанию и нравам… от подобных знакомств. Также и потому, что ни в выданных, ни в прочих газетах ничего даже подобного не было… Преступник сам испросил дозволения у г. полицмейстера говорить со мною и в две минуты признался, что он оклеветал моего сына и других. Тогда же призвал я г. полицмейстера, при коем Верещагин то же повторил и признался, что сам сочинил гнусную прокламацию… О ходатайстве просил он меня весьма нелепо, ибо мог ли я ему покровительствовать! Говорил же я с ним убедительно при полицмейстере, склоняя его к признанию во всём пред вашим сиятельством. После беседы Верещагина с Ключарёвым наедине Ростопчин немедленно отстранил Дурасова от расследования, перепоручив его обер-полицмейстеру Петру Алексеевичу Ивашкину, а подследственный резко изменил свои показания, упорно утверждая, что он оговорил Михаила Ключарёва — сына почт-директора и является автором этих текстов. 28 июня Ростопчин лично допрашивал обвиняемого в своём доме на Лубянке. На следующий день Ивашкин произвёл в доме Верещагиных обыск, во время которого Михаил Верещагин, присутствовавший на процедуре обыска, шепнул свой мачехе Анне Алексеевне о том, чтобы они не боялись, так как Фёдор Петрович (то есть Ключарёв) вступится за него. Это обстоятельство усложнило положение Ключарёва и вдохновило Ростопчина (ещё задолго до 1812 года он составил знаменитую «Записку о мартинистах» и представил её великой княгине Екатерине Павловне, что фактически обусловило его назначение на пост генерал-губернатора Москвы).
30 июня Ростопчин впервые письменно уведомил императора:Вы увидите, государь, из моего донесения министру полиции, какого изверга откопал я здесь После кратких сведений о Верещагине, которого, по его мнению, воспитали масоны и мартинисты, Ростопчин обратился к личности почт-директораОбраз действий Ключарёва во время розысков на почте, его беседа с преступником с глазу на глаз, данное ему обещание покровительствовать и пр. — всё это должно убедить вас государь, что мартинисты суть открытые враги ваши и что вам препятствовали обратить на них внимание. Дай Бог, чтобы здесь не произошло движения в народе; но наперёд говорю, что лицемеры-мартинисты обличаются и заявят себя злодеями 3 июля 1812 года «Московские ведомости» публикуют тексты письма Наполеона к прусскому королю и его речь к князьям Рейнского союза, сопроводив их информацией о «сочинителе» Он есть сын московского второй гильдии купца Верещагина, воспитанный и развращённый трактирною беседою 4 июля Ростопчин писал министру полиции Балашову: По делу купца Верещагина ничего другого не открывается, как то, что он настоятельно утверждает быть сочинитель сообщённой от меня к вам бумаги. Отец его, гость, бывший за столом, и сам Верещагин объявляют, что Ф. П. Ключарёв обещал ему покровительство и что молодой Верещагин имел знакомство в почтамте 4 июля Ростопчин, предполагая, что трое из московских сенаторов принадлежали к обществу мартинистов (И. В. Лопухин, П. С. Рунич, П. И. Голенищев-Кутузов), предложил императору пойти на нарушение существующего тогда закона: Этот Верещагин, сын купца 2-й гильдии и записан вместе с ним, поэтому изъят от телесных наказаний. Его дело не может долго продолжаться в судах; но оно должно поступить в Сенат и тогда затянется надолго. Между тем надо спешить произведением в исполнение приговора, в виду важности преступления, колебаний в народе и сомнений в обществе. Я осмелюсь предложить Вашему императорскому Величеству согласить правосудие с Вашею милостию: прислать мне указ, чтобы Верещагина повесить, возвесть на виселицу и потом сослать в Сибирь в каторжную работу. Я придам самый торжественный вид этой экзекуции и никто не будет знать о помиловании до тех пор, пока я не произнесу его 6 июля в Комитете министров было заслушано дело Верещагина и Ростопчину было предложено:… суд над Верещагиным … кончить во всех местах без очереди и, не приводя окончательного решения в исполнение, представили б оное к министру юстиции для доклада Его Императорскому Величеству. Верещагина же содержать между тем под наикрепчайшим присмотром В период своего недельного пребывания в Москве с 11 июля Александр I, по свидетельству Ростопчина, от обсуждения темы по делу Верещагина уклонился.
15 июля общее присутствие московского магистрата совместно с надворным судом пришло к мнению сослать Верещагина на каторгу в Нерчинск, а секретаря Мешкова, лишив дворянства, отослать в военную службу. 20 июля (подписано было 25 июля) это мнение было подтверждено определением 1-го департамента московской палаты уголовного суда, но с важной поправкой, что Верещагина следовало бы казнить смертью, но, учитывая указ 1754 года, наказать кнутом, но учитывая, что он купеческий сын — отослать на каторгу в Нерчинск. 23 июля Ростопчин в своём письме министру полиции Балашову среди прочего отписал о слухах, появившихся в городе о тайной встрече министра полиции Балашова с московским почт-директором Ключарёвым.
Желая ужесточить приговор и привлечь к делу московских мартинистов, Ростопчин 1 августа подаёт рапорт в 6-й департамент Сената, где он указал, что:находит преступление Верещагина самоважное и в том случае, если бы он единственно перевёл Прокламацию и речь Наполеона; но как он есть сочинитель сей дерзкой бумаги, и писал её именем врага России…. то его следовало наказать кнутом и сослать в Нерчинск в работу
К рапорту Ростопчина было приложено «мнение главнокомандующего в Москве». В нём говорилось, что Верещагин первоначально при допросе упорно стоял на том, что речь и письмо Наполеона он перевёл из немецкой газеты, сказывая сперва, что её поднял близ Кузнецкого моста, потом, что получил от сына Ключарёва, а наконец — от одного почтамтского чиновника в газетной, где будто её переводил. Поэтому, как говорилось далее, московский главнокомандующий, принимая в соображение вышеприведённое указание Верещагина, посылал его из своего дома с полицмейстером полковником Дурасовым в почтамт для отыскания там того, кто Верещагину, по словам его, дал газету. Далее Ростопчин изложил обстоятельства происшествия в почтамте, указав, что почт-директор был с Верещагиным в отдельной комнате довольно долго наедине, и что впоследствии, уже при обыске в доме Верещагина, подследственный сказал мачехе о том, что Ф. П. Ключарёв обещал за него заступиться