Руссоизм

Руссои́зм — система взглядов французского писателя и философа Жан-Жака Руссо.

Учение Руссо, явившееся реакцией против господства разума и провозгласившее права чувства, основано на принципе сентиментализма в сочетании с двумя другими принципами: индивидуализма и натурализма; кратко оно может быть определено как троякий культ: чувства, человеческой личности и природы. На этом базисе держатся все идеи Руссо: философские, религиозные, моральные, общественно-политические, исторические, педагогические и литературные, возбудившие массу последователей. Pуссо изложил свои идеи в трёх главных сочинениях: «Новой Элоизе», «Эмиле» и «Общественном договоре».

«Новая Элоиза»

«Новая Элоиза» написана под очевидным влиянием Ричардсона. Pуссо не только взял аналогичный роману «Кларисса» сюжет — трагическую судьбу героини, погибающей в борьбе целомудрия с любовью или соблазном, — но и усвоил себе самый стиль чувствительного романа. «Новая Элоиза» имела невероятный успех; ею везде зачитывались, над нею проливали слёзы, обоготворяли её автора. Форма романа — эпистолярная; он состоит из 163 писем и эпилога. В настоящее время эта форма в значительной степени умаляет интерес чтения, но читателям XVIII века она нравилась, так как письма представляли лучший повод к бесконечным рассуждениям и излияниям во вкусе того времени. Все это было и у Ричардсона.

Pуссо внёс в «Новую Элоизу» много и своего, им лично пережитого и ему дорогого. Сен-Прё — это он сам, но вознесённый в сферу идеальных и благородных чувств; женские лица романа — образы женщин, оставивших след в его жизни; Вольмар — его друг Сен-Ламбер, сам предложивший ему развлекать графиню д’Удето; театр действий романа — его родина; наиболее драматические моменты романа разыгрываются на берегу Женевского озера. Всё это усиливало впечатление, которое производил роман.

Но главное его значение — в данных им новых типах и новых идеалах. Pуссо создал тип «нежного сердца», «прекрасной души», расплывающейся в чувствительности и слезах, всегда и во всём руководящейся во всех случаях жизни, во всех отношениях и суждениях — чувством. Чувствительные души Pуссо — не разновидность ричардсоновских. Они являются симптомом иного общественного настроения, чувствуют и любят иначе, чем их современники, хотят простора для проявления своих чувств, ищут уютных, укромных местечек под развесистым дубом, под тенью скалы, бегут из золочёных салонов.

Антагонизм, в который Pуссо поставил «дикаря» по отношению к культурному человеку, здесь находит своё объяснение и реальный смысл. Чувствительные люди Pуссо любят иначе, чем напудренные кавалеры салонов; они не ухаживают, переходя от одного предмета к другому, а любят со всей страстью души, для которой любовь есть суть жизни. Они возводят любовь из приятного препровождения времени на степень добродетели. Их любовь представляет собой высшую правду и поэтому не признаёт преград, которые ей ставят общественные условия и отношения. Изображение любви становится, таким образом, политической проповедью, называющей предрассудком препятствия, которые знатность и богатство противопоставляют «соединению сердец». Риторическое обличение неравенства находит здесь страстных сторонников; сострадание к героине, ставшей жертвой неравенства и деспотизма, подмывает ветхие устои общественного строя.

Во второй части Pуссо изменяет направление. Дав сначала полную волю потребностям любящего сердца, Pуссо провозглашает принцип нравственного долга, которому подчиняется сердце, не признающее внешних преград. Нелегко взвесить, какое громадное значение имело в своё время воззвание к нравственной идее долга в семейном быту и в супружеских отношениях со стороны такого популярного и влиятельного писателя, как Pуссо. Его заслуга умаляется тем, что он и в этом случае увлёкся своим чувственным воображением. Его Юлия — слабая представительница идеи долга. Он её постоянно ставит на краю пропасти; самые страстные сцены романа относятся именно ко второй его части и вселяют в читателе уверенность, что героиня не останется победительницей в борьбе долга с чувством; наконец, чтобы спасти принцип и сохранить честь героини, автор прибегает к трагическому окончанию романа (Юлия погибает в озере, спасая своего сына).

«Эмиль»

Следующее произведение Pуссо, «Эмиль», посвящено проблеме воспитания детей. Замечательно, что именно дико выросший, невоспитанный Pуссо стал реформатором педагогики. У Pуссо были предшественники; в особенности он пользовался в «Эмиле» «мудрым» Локком, которого он, однако, далеко превзошёл, с помощью идеи контраста между природой и обществом и присущего ему чувства или чувствительности.

До Pуссо обращение с ребёнком всецело вытекало, так сказать, из понятия репрессии, а обучение заключалось в безалаберном вколачивании определённого рутиной количества мёртвых сведений. Pуссо исходил из мысли, что ребёнок — дар природы, как и «естественный человек»; задача педагогии — развить вложенные в него природой задатки, помочь ему усвоить себе необходимые для жизни в обществе знания, приноравливаясь к его возрасту, и научить его какому-нибудь делу, которое помогло бы ему «встать на ноги». Из этой мысли вытекали все здравые педагогические идеи и советы Pуссо: требование, чтобы матери сами вскармливали своих детей, протест против скручивания маленького тельца в пелёнках, забота о физическом воспитании и о соответствующей детским представлениям обстановке, осуждение преждевременного обучения, совет изыскивать способы приохотить ребёнка к учению, развивать в нём любознательность и наводить его на необходимые для него понятия, мудрое указание относительно наказаний — они должны быть естественным последствием поведения ребёнка и отнюдь не представляться ему делом чужого произвола и насилия над слабым.

В то же время «Эмиль» может быть назван романом не потому только, что заключает в себе историю одного воспитания; по меткому выражению Песталоцци, это — книга педагогических бредней. Причина этому заключается отчасти в искусственной обстановке, придуманной Pуссо для своего педагогического трактата, в карикатурном преувеличении здравых педагогических принципов и в чувствительном отношении ко всему, что Pуссо называл природой или относил на её счёт. Pуссо отбросил для своей педагогии классическую обстановку «Телемаха», но сохранил «ментора»: его Эмиль воспитывается не семьёй, а «гувернёром», играющим роль Провидения, при условиях, несбыточных для громадного большинства людей.

Верная идея, что воспитание и обучение должны иметь «эволюционный» характер, проявилась в искусственном разделении всего процесса воспитания на четыре пятилетия. Верная мысль, что воспитатель должен приохочивать ребёнка к учению и выжидать соответствующей поры для сообщения известных сведений, проводится в «Эмиле» в целом ряде несообразностей. Чтобы приохотить Эмиля к грамоте, его приглашают в гости записками, которые по его безграмотству остаются непрочитанными; восход солнца служит поводом к первому уроку космографии; из разговора с садовником мальчик впервые получает понятие о собственности; понятие о Боге ему сообщают в таком возрасте, до которого невозможно обходить религиозные вопросы.

В связи с этим стоит неисполнимая на практике система предохранения ребёнка от того, что он не должен знать или делать — например от чтения книг. Всего более фальши вносится в педагогию Pуссо его воззрением на природу и культурное общество, выраженным в словах: «все дело в том, чтобы не испортить человека природы, приноравливая его к обществу».

Ментор Эмиля простирает свою заботливость о нём до того, что заблаговременно выбирает для него невесту. Женщины, по мнению Pуссо, воспитываются для мужчины; если мальчик должен постоянно задаваться вопросом: «для чего это пригодно», то девочку должен занимать другой вопрос: «какое это произведёт впечатление». Pуссо, впрочем, сам подорвал веру в свою теорию воспитания женщин: Софья, вышедши замуж за Эмиля, ему изменяет, он, в отчаянии, становится скитальцем и попадает в рабы и советники алжирского бея. В «Эмиле» Pуссо является воспитателем не только юношества, но и общества; роман заключает в себе исповедь веры Pуссо и основы его философского мировоззрения.

Педагогия «Эмиля» искупает свои ошибки великим заветом, данным ею и детям, и взрослым: «научите воспитанника любить всех людей, даже тех, кто относится к ним с пренебрежением; ведите его так, чтобы он не причислял себя ни к какому классу, но умел бы себя узнать во всех; говорите с ним о человеческом роде с умилением, даже с состраданием, но отнюдь не с презрением. Человек не должен бесславить человека». Когда Pуссо писал «Эмиля», он уже удалился от идеала, который носился перед ним в рассуждении о причинах неравенства; он уже различает между дикарём в естественном состоянии и человеком природы в общественном состоянии; его задача — воспитать из Эмиля не дикаря, а «гражданина», который должен жить в общении с людьми.

Религия Свою исповедь Pуссо вложил в уста «Савоярскому викарию». По природе своей Pуссо был восприимчив к религии, но его религиозное воспитание было запущено; он легко поддавался противоречивым влияниям. В общении с кружком «философов»-атеистов для Pуссо выяснилась, наконец, свойственная ему точка зрения. Природа и тут была его исходной точкой, он противопоставлял её «испорченному человеку»; но природу в этом случае представляло для Pуссо внутреннее чувство. Это чувство говорило ему внятно о том, что в мире есть и разум, и воля, то есть о существовании Бога.

И Вольтер был деистом, но его естественная религия держалась на рационалистических аргументах. Pуссо главным образом руководился доказательством чувства; для него деизм был живым, непосредственным убеждением. На этом же была основана его вера в бессмертие души; Pуссо живо ощущал в себе свободу воли, как самобытную, творческую силу. К этому присоединялось у него нравственное начало, которое он выводил из совести. Что инстинкт для тела, то была в его глазах совесть для души. В необыкновенно сильных, поэтических выражениях прославляет он её, заключая словами: «О совесть, совесть, бессмертный и небесный голос, верный руководитель относительно добра и зла, делающий человека подобным Богу».

Этим нравственным началом определилось и отношение Pуссо к христианству. На вопрос: «вы христианин?» Сен-Прё отвечает за Руссо: «я стараюсь быть им». Ценя нравственную сторону христианства и поставленное им на первое месте начало любви, Pуссо благоговел перед Христом, резко отличаясь в этом отношении от современных ему французских философов. Но Pуссо был тем, что можно назвать вольным христианином: он «верил тому, что мог понять, и относился с уважением к остальному». Он ставил любовь выше веры и относился скептично к догме, что вовлекло его в ожесточённую полемику как с архиепископом парижским («Lettre à Mgr. Beaumont»), так и с кальвинистскими пасторами Швейцарии («Lettres de la Montagne»).

Этика Pуссо безусловно нуждалась в опоре религии, так как он не знал самостоятельного этического начала. Признавая совершённым все, что выходит из рук природы, Pуссо затруднялся объяснить происхождение зла и нашёл его в человеке. Это гармонировало с его философией истории, видевшей в культуре уклонение от первоначального Эдема. «Зло человек получил не от природы, а сам его себе создал: отбросьте пагубный прогресс, отбросьте наши страсти и пороки, отбросьте дело человека — и все будет хорошо». Стоя на этой точке зрения, Pуссо сходился с современными ему материалистами, выводившими добродетель и мораль из эгоизма. Pуссо также утверждал, что «любовь к людям вытекает из любви к себе», что «любовь к ближнему есть просветлённый, истинный эгоизм, переступающий за черту индивидуальных интересов».